Холод [litres] - Элизабет Бир

Рай полностью зарос сочной зеленью и, похоже, совсем не пострадал в ходе катастрофы, вызванной ускорением.

Тристен посмотрел на Самаэля и Мэллори.

– Как вы это называете? Этот… ландшафт?

К его удивлению, именно Мэллори закрыл глаза, словно размышляя, а затем с улыбкой ответил:

– Карстовый рельеф. На Земле его появление было вызвано оседанием известняка.

Вдоль стен долины росли огромные деревья; с них свисал мох и странные паразиты, которых обвивал туман. Направления роста были странными. Тристен понял, что сила тяжести направлена перпендикулярно склонам, и поэтому человеку, который зашел бы на них, они бы показались ровными. Таким способом Строители запихнули в рай еще немного полезного пространства. У них, древних, была своя эстетика, уходившая корнями в их представления об идеале как о том, что создано богом. Они пытались сохранить ее там, где это возможно.

Гэвин забил крыльями и поднялся в воздух, прилагая гораздо больше усилий, чем, строго говоря, было необходимо.

– Если мы собрались любой ценой идти вперед, – сказал он, – тогда прекращаем валять дурака и идем вперед любой ценой.

Может, Гэвин и был раздражен, но тем не менее он внимательно следил за тем, чтобы не обогнать их, и Тристену было легко держаться с ним наравне. Самаэль и Мэллори расположились по обеим сторонам от Тристена, внимательно разглядывая окрестности. Особенно Мэллори – он был решительно настроен впитать в себя каждую деталь и шел тихо и настороженно.

Туман… Тристен знал это слово, но с самим феноменом сталкивался редко. Туман тянулся изящной спиралью вокруг крыльев Гэвина, которыми тот взмахивал ритмично, словно метроном. Туман был похож на дым в тестовой камере, который кружит вокруг аэродинамического крыла. От этого зрелища захватывало дух – как и от прикосновения прохладной воды-без-воды к коже: чтобы продемонстрировать свои мирные намерения, Тристен открыл шлем и убрал с лица щиток.

Тристен подумал, что туман, белый, как и его доспехи, – их друг. Теперь Тристен шел впереди. Мэллори оказался слева от него; на его плече сидел Гэвин, раскрытые крылья которого напоминали фантастический головной убор. Самаэль был справа – черное пальто из панцирей жуков раздувалось вокруг лодыжек, словно у какого-то стрелка из мультфильма; сквозь полупрозрачное тело Самаэля Тристен мог разглядеть детали ландшафта.

Когда облака истончились, показались черные горбатые силуэты людей, работавших в полях на стенах долины. Люди начали распрямляться, поворачиваться и смотреть на путников. Это зрелище поразило Тристена, потому что местные жители стояли под углом к дороге, словно крутые стены долины тянулись строго горизонтально, и разбитые на них рисовые поля расположены на террасах. Тристен заметил, как поднимают волну и бьют плавниками рыбы, которые, бешено извиваясь, плыли подальше от бродивших по мелководью людей.

Тилапия. Древний метод, который применяли еще на Старой Земле, и адаптировали здесь: выращивать рыбу вместе с рисом. Тристен улыбнулся.

И он продолжал улыбаться, хотя понял, что фермеры начали собираться в группы и выходить из воды и что рябь на воде поднимает не только рыба. Какими бы чарующими ни были туман, топография и ряды молчаливых фермеров, они не производили такого впечатления, как бронзово-черные змеи с кремовыми животами, которые выползали из рисовых полей вслед за людьми. Каждая змея цвета черного жемчуга и масла была шести метров длиной, а толщиной с бедро человека.

Змеи, скользящие по земле, казались неопасными; их глаза были словно черные сапфиры в серебристой оправе света. Тристен узнал их только потому, что время от времени одна из змей поднималась и раскрывала свой печально известный капюшон, словно цветок на стебле толщиной в руку.

– Кобры, – сказал Самаэль.

– Возвращенцы – это заклинатели змей, – сказал Мэллори. – Они будут брать змей; и, если что смертоносное выпьют, оно не повредит им; возложат руки на больных, и они будут здоровы.[4]

– Они – возвышенные, – Гэвин снова развел крылья в стороны, и жесткие перья зашуршали по волосам Мэллори. – Что им сделает капелька змеиного нейротоксина?

– Разве ты не видишь? – спросил Тристен. – Змеи – тоже возвышенные.

Змеи, о которых шла речь, сплетались и расплетались на покрытой мхом земле и на дороге, словно ожившая разумная память воды. Тристен заметил, как фермеры наклоняются, чтобы погладить змей, а последние, похоже, этого не замечали. Он протянул руку и раскрыл ладонь.

Если он ожидал, что змея проползет под ней, словно кошка, которая хочет, чтобы ее погладили, то ничего подобного не произошло. Змеи окружили их, сплетаясь в окружность десяти метров в диаметре. Сразу за ней образовалось кольцо из фермеров. Их одежда и отсутствие оружия в их руках не обманывали Тристена; увидев, как проворно они действуют, Тристен решил, что не хотел бы сойтись с ними в бою. И ему точно не хотелось сражаться с ними всеми одновременно, когда им помогают ручные змеи.

– Привет, – сказал он, и кобры поднялись одновременно, раскачиваясь. Их ребра разошлись в стороны, раздувая капюшон позади голов, которые совсем недавно казались совершенно неопасными. Тристен видел гремучих и других ядовитых змей – у них обычно были мощные челюсти и свирепый вид. Кобры же не нуждались в жутком облике до тех пор, пока сами не решали перейти к угрозам.

– Привет, – ответил один из фермеров. Женский голос, и такой знакомый, что Тристен вздрогнул. Правда, заставил Тристена содрогнуться, хотя тон был совсем не тот. Раскрытая ладонь Тристена уже преодолела половину пути, но затем кобры зашипели, и он убрал руку. Лицо женщины было скрыто под капюшоном рабочей рубахи, но этих фермеров, похоже, возглавляла именно она. Ничего не происходит случайно, и поэтому Тристен уже подозревал, каким будет ее ответ, когда коснулся панели управления и убрал шлем внутрь доспехов.

Она подняла мозолистые руки и большими пальцами откинула капюшон. Она была красивой, такой же красивой, как и ее мать, хотя не такой бледной, как ее отец. Ее золотистые волосы сбивались в локоны, черты лица были тонкими и правильными, а светлая кожа на скулах покраснела от работы в среде с повышенным уровнем ультрафиолета.

И да, это лицо он узнал.

«Это не она», – напомнил себе Тристен, но это не остановило поток нейромедиаторов, который хлынул в его мозг и заставил Тристена взмыть на волне чистого, пылающего чувства, которое он не мог облечь в слова.

Это не она. Не ее разум. Не ее душа, если ты разделяешь философию, которая утверждает о существовании душ. Но ее тело, ее плоть. Его плоть, судьба которой – по законам теологии – должна была его волновать. «Не важно, кто живет в ней»,